Восьмидесятые да девяностые в России отдавали не только перестройкой, паленой водкой, несбывшимися надеждами на ваучеры и китайским дерматином курток-«пуховиков». Они отчаянно воняли хлоркой из школьных подвалов, где мы тайком пили портвейн «Три топора», но при этом умудрялись верить в светлое завтра.

…И проводником этой абсурдной веры был он — Витя Рыбин. Пока страна стояла в очередях за сахаром и выживала после очередного обвала рубля, этот долговязый парень в дурацкой детской панаме бил по нашим оголенным нервам мажорными аккордами.

«Страна Лимония» звучала из каждого второго киоска звукозаписи. Это была музыка для людей, у которых украли коммунизм, а взамен дали лишь право пить пиво прямо на улице. Мы орали эти идиотские припевы сорванными голосами, потому что они были единственным доступным антидепрессантом.

Нам казалось, что автор этих песен — абсолютно счастливый, неуязвимый человек с другой планеты, где никогда не бывает инфаркта от вида пустой полки в гастрономе. Но все было намного сложнее…

Мальчик без голоса

Долгопрудный конца семидесятых напоминал бетонную мясорубку. Район химиков и работяг, где дворовая романтика заканчивалась заточкой в бок уже к пятнадцати годам. Маленький Витька идеально вписывался в эту экосистему: первый воришка яблок в чужих садах, признанный авторитет шпаны и головная боль участкового.

А потом среда сожрала его отца. Прямо на глазах семилетнего пацана. Инфаркт или инсульт — врачи так и не поняли сразу, да это было и неважно. Важно было то, что большой, надежный мир папы рухнул замертво в коридоре хрущевки. У мальчика просто вышибло пробки. Он открыл рот, чтобы закричать, но оттуда вырвался только сиплый свист. Голосовые связки сжались в тугой комок ужаса.

Целый год ребенок общался с матерью жестами и записками, кривым почерком выводя на тетрадных листах свои детские потребности. Психиатры разводили руками, советуя отдать сына в интернат для глухонемых. Мать билась насмерть. Она выкупила ему самоучитель игры на баяне, надеясь, что если легкие заставят вибрировать меха, то и горло наконец разожмется. Меха скрипели, как несмазанная телега, но однажды утром мальчик вдруг отчетливо попросил на завтрак яичницу. Звук собственного голоса напугал его самого до дрожи в коленках.

Вышибала из Дома культуры

Школа выплюнула его вместе с аттестатом, предварительно исключив из комсомола. Протокол заседания ячейки гласил кратко:

— Товарищ Рыбин явился на субботник в состоянии тяжелого алкогольного опьянения и призывал одноклассниц танцевать канкан на свежевскопанных грядках.

Виктор проходил военную службу на Военно‑Морском флоте — на базе подводных лодок на Камчатке. Он служил техником, обслуживавшим ядерные реакторы подводных лодок; перед этим окончил школу мичманов в Северодвинске.

Оттуда дорога привела его прямиком на заводскую проходную. Но там Виктору быстро объяснили, что план горит, а пьяные гитаристы станкам не товарищи. Пришлось идти работать администратором в местный Дом культуры.

По факту должность называлась «вышибала».

— Эй, очкарик, куда ломишься? — гудел девятнадцатилетний Рыбин, перекрывая широченными плечами дверной проем ДК перед концертом группы «Мираж». — Билетики покажи. Нет билетика — чеши отсюда, пока я тебе орган слуха не вправил.

Именно тогда он впервые взял в руки электрогитару. Не ради искусства. Просто бас-гитарист их самопальной группы ушел в запой, а аппаратуру нужно было кому-то охранять от местной гопоты. Так появился фундамент будущего музыкального монстра.

Сауна вместо «Олимпийского»

В 1990 году группа «Дюна» уже собирала стадионы. Народ требовал хлеба и зрелищ в виде мужика, играющего на резиновой грелке. А Виктор сидел в прокуренной гримерке дворца спорта «Олимпийский» и смотрел, как по сцене мечутся полуголые девчонки из кордебалета. Одна из них — тонкая, злая, похожая на степную рысь Наташа Сенчукова из Ставрополя — двигалась так, словно ненавидела весь этот пластмассовый попс.

Витя влюбился мгновенно. По-купечески, нагло и навсегда.

— Девушка, задержитесь после программы, — прохрипел он ей в спину. — Есть серьезный разговор о высоком искусстве.

Разговор состоялся спустя три дня. Но местом действия стал отнюдь не ресторан Центрального дома туриста.

— Я решил брать быка за рога, — вспоминал позже сам музыкант, потирая седую щетину. — Пригласил ее на съемки клипа. Декорации подобрал интимные, располагающие — сауна люкс, веники дубовые, все дела. Оператору говорю: «Лей воду на камни, пусть пар идет художественный!» Ну и полезли мы туда… Камера эта японская, дорогущая, возьми да соскользни со штатива прямо в бассейн. Шипение, искры, короткое замыкание. Свет погас. Сидим мы с Наташкой голые в темноте, мокрые, чай холодный дуем. Вот тут-то, братцы, настоящий клип и начался. Без камер. Понял я, что пропал окончательно…

Попытка похищения трупа

До Натальи в паспорте Рыбина уже стояли два штампа о смерти любви. Первый брак сгорел от бытовой рутины. Второй треснул по швам, несмотря на рождение дочери Лены — трещина прошла ровно посередине из-за бесконечных гастролей и водки.

Наташа же оказалась крепким орешком. Ей категорически не шел образ девочки-подтанцовки.

— Я приехала песни петь, а не ногами дрыгать перед этим усатым дирижером! — кричала она на него в гостиничном номере в Воронеже, швыряя в стену пластиковый стакан. — Хватит делать из меня мебель!

Виктор сделал из нее певицу. Нанял лучшего педагога из ГИТИСа, который целый год мучил ставропольское «аканье» Наташи, ставя ей диафрагму и опору. В 1991-м она вышла в эфир «Утренней почты». Однако вместо того чтобы влиться в состав «Дюны», Наталья решила пойти своим путем.

Но личная жизнь продолжала висеть на волоске. Узнав о первой беременности, Наталья сделала аборт.

— Я воровка, — скажет она ему годы спустя, глядя в глаза. — Украла тебя у твоей прошлой семьи, когда ты метался, как загнанный зверь, и не мог решить, чей борщ есть. Думала, хоть ребенка твоего не обижу сиротой. А сама струсила. Испугалась, что останусь одна с младенцем, пока ты будешь утешать бывшую жену.

Он молча встал, вышел на балкон и долго курил, слушая, как во дворе-колодце кто-то матерится из-за неправильно припаркованного «Жигуля».

Ремиссия цвета асфальта

Они расписались в 1998-м. Сын Василий родился крикливым, здоровым бутузом, унаследовавшим отцовскую хитринку в глазах. Казалось, черная полоса закончилась. В 2011-м, решив скрепить союз перед небом, пара обвенчалась в небольшой подмосковной церквушке. Батюшка читал молитву, а свечи коптили потолок, предвещая неладное.

Беда пришла в 2014-м. Сначала странное пятно появилось на плече Виктора. Затем симметричная язва проступила на ноге Натальи. Вердикт онколога прозвучал как приговор двоим одновременно. Меланома. Плата за десятилетия поклонения ультрафиолету. За те самые бронзовые тела девяностых, которые казались символом успеха.

Химия выжгла их дотла.

— Ни черта мы так и не вылечились, — будничным голосом говорит сегодня Виктор, рассматривая свои ладони, покрытые пигментными старческими пятнами. — Нас просто перевели в состояние ремиссии. Как старую машину сняли с капремонта. Готовимся, значит, к вечности. Завещание я уже написал аккуратным почерком. Разделил гитары между друзьями. Васятке квартиру оставил. Сел ждать звонка сверху. Когда заберут-то нас… Но телефон небесный, зараза, молчит до сих пор. Видимо, там очередь побольше, чем в нашей районной поликлинике.

Эпилог. Обгоревшие, но живые

Сегодня им нельзя выходить на солнце. Их кожа стала хрупкой пергаментной бумагой. Южный берег Крыма, турецкие отели и золотистые пляжи остались в прошлом веке, на старых VHS-кассетах. Теперь их отпуск выглядит иначе: закрытая беседка на даче, плотная льняная рубаха с длинным рукавом и широкополая шляпа, делающая Виктора похожим на уставшего плантатора-южанина.

— Мы не загораем, мы просто раздеваемся и проветриваемся! — смеется Наталья, выкладывая фото, где они сидят под огромным зонтом, а небо над головой свинцово-серое, готовое пролиться ледяным дождем. — Солнце теперь нам враг. Самый ласковый и самый коварный.

…Их любовь давно лишилась глянцевой обложки. Сдулась слава «Страны Лимонии», перестали звать на главные корпоративы страны. Но когда смотришь на этого шестидесятилетнего парня с добрыми глазами побитой собаки и его верную спутницу, понимаешь одну простую вещь.

Вера в будущее, которую дарили их глупые, веселые песни в голодные девяностые, сработала. Будущее наступило. Оно оказалось больным, колючим, лишенным загара и дорогих лимузинов. Но оно — есть. И они идут сквозь него вдвоем, крепко держась за руки, продолжая строить планы на завтрашний день, которого медицина им вроде как не обещала…