У cынa гecтaпoвцa в гopлe зacтpялa пугoвицa, и нeмeцкиe вpaчи paзвeли pукaми. Тoгдa в лaгepe вcпoмнили пpo плeннoгo pуccкoгo хиpуpгa
Le fils d’un membre de la Gestapo avait un bouton coincé dans la gorge, et les médecins allemands furent désemparés. Puis, dans le camp, ils se souvinrent du chirurgien russe capturé.
Le fils d’un membre de la Gestapo avait un bouton coincé dans la gorge, et les médecins allemands furent désemparés. Puis, dans le camp, ils se souvinrent du chirurgien russe capturé.
Dans une botte brûlée qui gisait sous les couchettes de la cellule disciplinaire du camp de Küstrinsky, se trouvaient une carte de parti, deux ordres du Drapeau rouge et une médaille « Pour le courage ».
La botte n’a servi à rien, les Allemands en voulaient de bonnes, alors la cache a survécu, et sa propriétaire, une pilote d’attaque brûlée vive, gisait là et, selon ses propres mots, respirait à peine.
En savoir plus
Passez un examen médical
Tests psychologiques
Lisez l’histoire
Lorsqu’on commença à la remettre sur pied, elle confia le contenu de sa botte à l’homme en qui elle avait une confiance absolue dans ce camp, un médecin russe capturé. Il le conserva jusqu’à l’arrivée de nos troupes et le lui rendit le jour de la libération du camp, même si une telle découverte leur aurait valu à tous deux une peine de prison immédiate.
Anna Egorova
La pilote s’appelait Anna Egorova. Le 20 août 1944, son avion d’attaque fut incendié par la DCA au-dessus du secteur de Magnuszewski que nos troupes tenaient au-delà de la Vistule.
En savoir plus
Recherche de mots
Choisissez la peinture
peintre
Elle s’est miraculeusement échappée de la voiture en flammes, a atterri directement sur les positions allemandes et s’est retrouvée au camp de Radom, où elle a été recueillie par l’infirmière Yulia Krashchenko, qui avait été capturée sur la même tête de pont.
Puis il y eut cinq jours dans un wagon de marchandises à travers l’Allemagne, et Yulia lui donnait de l’eau par une paille insérée dans une fente pratiquée dans sa bouche, car au lieu d’un visage, il y avait un masque brûlé aux lèvres collées.
Au camp de Küstrinsky « ZTs », elle fut transportée sur une civière à travers tout le camp, et l’un des porteurs lui dit la phrase qui deviendrait plus tard le titre de son livre : « Tiens bon, ma sœur ! Le médecin russe Sinyakov ressuscite d’entre les morts ! »
Lui et Yulia étaient enfermés dans une cellule disciplinaire humide : deux barreaux aux fenêtres, des lits superposés sous un plafond bas en ciment, un gardien à la porte. Leurs brûlures s’étaient tellement infectées qu’un sergent-major, entré un jour, grimaça et déclara que la cellule sentait la morgue. Puis, se penchant au-dessus des lits, il siffla. Il respirait, après tout, il ne restait plus une seule place pour un être vivant, mais il respirait.
Elle n’a pas été torturée ni battue, elle a simplement été enfermée pour mourir seule, lentement et sans aucune aide (du point de vue de l’administration du camp, il s’agissait d’une décision économique).
Cher lecteur, voici qu’apparaît dans cette histoire un personnage qui mérite qu’on s’y attarde.
Хирург Георгий Синяков
Военврач второго ранга Георгий Синяков прибыл сюда обычным этапом, и новичку сразу устроили испытание при публике, велев резать желудок на глазах у всего лагерного персонала.
Подробнее
Психологические
Сеанс психолога
Психология
Лагерный врач Кошель созвал своих немецких коллег и пригласил пленных медиков из французского, английского и югославского бараков, чтобы каждый убедился, чего стоит медицина у русских, а кто-то из зрителей во всеуслышание пообещал, что лучший врач России не поднимется выше немецкого санитара.
Хирург работал босой, в лохмотьях, от голода его шатало, и закончил он так, что немцы ушли молча, а иностранцы поднялись со своих мест. Югослав Брук дал потом коллеге совет, единственно уместный в таком месте, посоветовав получше следить за внешностью.
А профессор биохимии из Белграда Павле Трпинац молча стиснул хирургу руку и выговорил единственное известное ему русское слово, «товарищ».
Молва разошлась по баракам за считаные дни, и пленные всех наций, кто как умел, пересказывали друг другу, что русский доктор «воскрешает из мертвых».
Работал он на износ, пять операций за день считались нормой, перевязок набиралось за полсотни, а в бараках ревира держали полторы тысячи человек, и почти каждый чего-нибудь да ждал от доктора. Заметьте, читатель, что лазаретом это место называлось только на бумаге.
Один из спасённых, Илья Эренбург (однофамилец знаменитого публициста, а не родственник), писал потом, что на двухъярусных нарах лежали по двести пятьдесят человек в бараке, обтянутые кожей скелеты, что за двумя рядами проволоки стоял инфекционный барак, куда приезжали врачи из Берлина прививать пленным болезни и ампутировать здоровые конечности, а в самом лазарете двое немцев, Менцель и Ленц, каждую ночь на глазах у больных убивали очередную жертву.
Однажды за доктором прибежал взбудораженный охранник с переводчиком и потребовал бегом к начальству. Выяснилось, что мальчишка, сын лагерного гестаповца, проглотил какую-то мелочь, пуговицу или что-то вроде неё, и та застряла в дыхательном горле.
Подробнее
Создать блог
Страхование
Смерть
Ребёнок задыхался, немецкая медицина отступилась, счёт шёл на минуты, и тут кому-то пришло в голову, что в бараках есть русский, поднимающий безнадёжных без инструментов и ассистентов.
Отец мальчика высказался: «Умрёт сын — убью!»
Судите сами, читатель, что должен был чувствовать пленный, которому предложили спасти немецкого мальчика под такой залог, и решайте сами, как поступили бы вы.
Согласие пришлось дать тут же, раздумывать в такой комнате не давали: в лагере не спорят, там любой охранник сам себе судья. Добавлю, что больных на своих и чужих этот человек не делил и в другую сторону.
Когда одному из пленных, выдавшему немцам трёх подпольщиков, понадобилась операция на аппендиците, подпольный комитет передал доктору приказ убрать предателя на столе.
Занести инфекцию в брюшную полость было проще простого, но Синяков отказался, а потом выяснилось, что приказ был самоуправством одного из членов комитета и комитет его немедленно отменил.
Подробнее
Психологические тесты
Пройти чек-ап
Читать историю
Мальчик выжил.
Дальше в пересказах говорится, что жена лагерного гестаповца поцеловала оборванному пленному руку, которая минуту назад держала инструмент, а по некоторым версиям и встала при этом на колени; у самой Егоровой этого эпизода нет, зато есть то, ради чего его и вспоминают.
С того дня у доктора завелось в лагере имущество, невозможное для пленного, право просить и быть услышанным.
Просьба у доктора нашлась быстро. Синяков и Трпинац пошли в гестапо и потребовали — Егорова в своей книге настаивает именно на этом слове, — чтобы им разрешили лечить искалеченную и обожжённую русскую лётчицу, и потребовали «от имени всех пленных лагеря».
Подробнее
Искать слова
Выбрать краску
живописца
За одно такое слово с пленным можно было сделать что угодно и без объяснений, а за спиной у доктора не стояло ничего, кроме его собственных рук, которые к тому времени ценились дороже его жизни.
Сама Егорова объясняла это так: шёл конец сорок четвёртого, наша армия уже вступила в Европу, и русский хирург Синяков, по её словам, вообще имел такое право — требовать. Разрешение было получено.
Дальше началось то, что Егорова потом назвала человеческой щедростью. Лекарства для неё оба доктора добывали в бараках французов, англичан и американцев, потому что тем разрешались посылки международного Красного Креста, а советским пленным не полагалось ничего: Союз конвенцию о военнопленных не подписывал, и по лагерям гуляла формула, которую тогда приписывали Сталину, у нас, мол, пленных нет, есть предатели.
Хлеб Синяков с Трпинацем отрывали от собственной пайки, а Трпинац то приносил галет, то подсылал своего земляка Живу Лазина, крестьянина из Баната, с мисочкой фасоли.
Гнойные ожоги доктор смазывал рыбьим жиром и особой мазью, от которой раны выглядели свежими, а на деле затягивались, и в этом был расчёт: выздоравливающая пленная лётчица немцам была куда интереснее умирающей.
Новости Трпинац носил в карцер тем же порядком, только сначала угощал охранника куревом, а потом набрасывал халат и входил к больной с видом человека при деле. Как-то он притащил кусочек «Правды» с заметкой о подвиге некоего полковника Егорова и, приняв однофамильца за мужа или родственника, объявил, что «радостная весть — это тоже лекарство» (однофамильцев у лётчицы по стране было не меньше, чем Ивановых, но переубеждать доброго человека она не стала).
В другой раз под халатом оказалась топографическая карта с продвижением советских войск к Одеру, и профессор встал на колени спиной к двери и повёл пальцем по красной стреле, нацеленной на Берлин.
— Скоро до нас прибудут, — сказал он по-русски, как умел.
Дверь в ту минуту распахнулась, фельдфебель влетел с руганью, но карта исчезла под халатом быстрее, чем он успел что-нибудь разглядеть, и профессор молча вышел, будто закончил перевязку.
Подробнее
Выбрать провайдера
Курсы языков
Купить календарь
Лагерь тем временем взялся за неё всерьёз, и подарки шли такие, за которые даритель ответил бы головой. Неизвестный друг сшил ей тапочки и вышил на мысах по красной звёздочке — в них она потом сделает свои первые шаги. Однажды ей передали пайку хлеба с запиской внутри, «Держись, сестрёнка!..», и я думаю, что человек, отдавший эти двести граммов эрзаца, понимал, на что идёт: суточная норма русского пленного в лагере «ЗЦ» только из них и состояла, да ещё из литра супа из неочищенной брюквы.
Тимофеева (Егорова) Анна Александровна
Был среди охраны и мальчишка лет семнадцати, несколько дней подряд разглядывавший «летающую ведьму» через решётку.
Подробнее
Психология
Психологические
Сеанс психолога
Однажды он оглянулся на дверь, вынул из кармана свёрток и положил пленной на грудь кусок пирога, «битте эссен, руссише фрау».
Она знаками отказалась, и часовой испуганно затараторил, что он-то никакой не фашист, просто мать привезла из деревни гостинцев. Как только стало ясно, что пленная выкарабкается, в карцер повадились визитёры иного рода, от провокаторов до перебежчиков всех мастей.
Однажды пожаловал эсэсовский чин, сносно говоривший по-русски. Он оглядел нары, поинтересовался с усмешкой, не сгнила ли ещё девочка, а когда та отвернулась к стене, постучал по её плечу ручкой резиновой плётки. Дальше пошло предложение, ради которого он и пришёл, сильных мы уважаем, одно твоё слово, и завтра ты в лучшем берлинском госпитале, а послезавтра о тебе напишут все газеты рейха.
— Эх, звери, — подала голос от двери Юля. — Человек еле дышит, а у вас одно на уме.
Гость обозвал санинструкторшу русской свиньёй, та в долгу не осталась и вернула ему то же слово с уточнением, что оно немецкое.
Эсэсовец пообещал сгноить обеих и вылетел вон. Вечером Синяков выслушал этот рассказ и покачал головой: «с врагом надо хитрить», сказал он, а вы обе повели себя как дети, и теперь вам достанется.
Вот тогда Егорова и рассказала ему про сапог под нарами, попросив спрятать билет и ордена, а если доктор доживёт и вернётся домой, передать кому следует.
В тот же вечер немцы увели Юлю, а по лагерю пустили слух, что её расстреляли. Заодно к больной перестали пускать обоих врачей, и перевязки стал делать, по её словам, изменник с чёрными глазами разбойника (на деле Юлю остригли наголо и увезли в штрафной лагерь Швайдек, где месяц по два раза в день выводили на плац и били, потом были Равенсбрюк и военный завод, где она подсыпала песок в заряды фаустпатронов, а после бомбёжки она ушла через пролом в стене; она дожила до Победы, вернулась в своё село на Луганщине и вырастила троих детей).
Отдельного слова заслуживают побеги, которые доктор готовил по заданию подполья, потому что устроены они были просто и страшно.
Подробнее
Создать блог
Страхование
Смерть
В лазарете всегда лежали пять-шесть человек, которых перед уходом требовалось откормить и снабдить сухарями. Одному лётчику, привезённому гестаповцами с обмороженными до гангрены ногами, Синяков вписал в бумаги несуществующий пролом черепа и беспамятство, понимая, что немецкие врачи раскусят его на другой же день.
Ночью санитары положили на место этого лётчика умершего от ран солдата, а живому ампутировали половину стоп. Тот выучился ходить заново и из лагеря ушёл.
Но главным приёмом доктора была имитация смерти: он учил больного притворяться мёртвым, сам констатировал смерть, «труп» вывозили за проволоку вместе с настоящими и сбрасывали в ров, где пленный оживал.
Тридцать первого января сорок пятого к Кюстрину вышли танкисты майора Ильина из 5-й ударной армии.
За двое суток до этого эсэсовцы выгнали из бараков всех, кто держался на ногах, и погнали колонну на запад, а в лагере остались умирающие и группа врачей с санитарами во главе с Синяковым, которые выкопали яму под операционной и отсиделись в ней. Когда стрельба смолкла и дверь карцера распахнулась, на пороге стояли наши.
Подробнее
Пройти чек-ап
Психологические тесты
Читать историю
Синяков тут же развернул в лагере полевой госпиталь, потому что армейские тылы отстали при стремительном броске вперёд (бывшие узники, кто мог держать оружие, забрались тем временем на броню и ушли с танкистами брать Кюстрин), и за несколько суток прооперировал больше семидесяти танкистов, а лётчице в первый же день принёс её партбилет и ордена.
Сохранить их, сказал он ей потом, помог немецкий коммунист Гельмут Чахер, капрал из лагерной охраны, который до войны жил в Советском Союзе и был женат на ленинградке.
Много лет спустя Егорова разыскала вдову Чахера и выяснилось, что сходится не всё: Чахера отправили из лагеря ещё летом сорок третьего, а её привезли туда в первых числах сентября сорок четвёртого.
При следующей встрече она переспросила доктора, и тот вспомнил сразу: «Лёня-комсомолец». Фамилии его в лагере не знал никто. Нашёлся Лёня случайно, уже в Югославии, на пожелтевшей фотографии, которую показал Егоровой бывший узник, загребский фармацевт Жарко Иеренич: на снимке за его спиной стоял тот самый паренёк, прятавший наверху, куда немцы не лазили, чужие документы в банке с ядом. На обороте с трудом читалось — Алексей Кузьмич Крылов, село Юрьевка Запорожской области. Он работал фельдшером в соседнем селе и на письмо ответил.
Подробнее
Искать слова
живописца
Выбрать краску
Остаётся сказать, чем всё это закончилось для них двоих.
Бывшим узникам Кюстрина предложили идти в Ландсберг на проверку. Егорова идти не могла, её посадили на попутную повозку, и солдат привёз её в отделение контрразведки «Смерш» 32-го стрелкового корпуса.
Les vérifications durèrent dix jours, et finalement, au moment de lui remettre le certificat, le commandant Fyodorov lui proposa par deux fois de rester au sein du contre-espionnage. Elle refusa. Pendant vingt et un ans, elle fut privée de la Gold Star, pour laquelle le régiment l’avait proposée en 1944, alors qu’on la croyait morte. Elle apprit la nouvelle à la radio le matin du 7 mai 1965.
En savoir plus
Sélectionnez un fournisseur
cours de langue
Achetez un calendrier
À cette époque, Sinyakov vivait à Tcheliabinsk, où il enseignait dans un institut médical et dirigeait le service de chirurgie de l’hôpital de l’usine de tracteurs. Ils furent retrouvés grâce au journal, après la parution de l’essai « Egorushka » dans la Gazette littéraire.
Il était venu de Tcheliabinsk pour rencontrer les anciens prisonniers ; Trpinac était arrivé par avion de Belgrade (peu de temps auparavant, le professeur yougoslave avait reçu l’Ordre soviétique de la Guerre patriotique, 2e classe, pour avoir sauvé la vie de prisonniers de guerre soviétiques), et l’un des rescapés, le pilote de chasse Alexandre Kashirin, que le médecin avait un jour admis au camp inconscient, atteint de gangrène aux deux pieds, raconta devant tout le monde comment Sinyakov avait caché seize pilotes dans la prison, et lut à haute voix les poèmes que le « médecin russe » leur avait lus dans les baraquements : « À travers le front, à travers mille morts, à travers l’enfer dantesque des camps de concentration… j’ai porté l’image de la Mère Patrie. »
Je crois qu’ils se sont aussi souvenus du bouton coincé dans la gorge du garçon allemand lors de cette réunion, car sans lui, ni cette réunion ni la moitié des personnes assises à table n’auraient eu lieu.
